В широком понимании теоретическая история охватывает все, что касается приложения теорий и теоретических методов в познании исторической действительности. "Всю совокупность направлений, характерных применением научной логики теоретических понятий и гипотез, моделей и теорий к выявлению закономерностей исторического развития в относительно крупных социально-пространственных и временных масштабах, будем далее называть "теоретической историей"(1.5)*(1.5). Такое понимание полезно, поскольку позволяет "стягивать" и интегрировать накопленное теоретическое знание об истории из разных, зачастую дисциплинарно изолированных направлений. В то же время широкое и весьма размытое понимание теоретической истории препятствует разработке единой методологии. Поэтому в данной части работы обратимся к узкому пониманию теоретической истории как специфической дисциплины со своим предметом, методом и проблематикой.

Проблематика теоретической истории в узком смысле так же ограничена тремя моментами: выявлением закономерностей, результатов и направленности этих макроисторических изменений. Несложно узнать в данной проблематике три из пяти вопросов рациональной философии истории (1.1) и соответствующие формулировки фундаментальных проблем теоретической истории (1.7):

 Традиционная наука-история, большей частью направленная на выявление и связное описание фактов, касающихся жизни людей и человеческих сообществ прошлого, обозначается здесь как эмпирическая история.

Теоретическая история использует в качестве исходного материала и основы для проверки гипотез результаты эмпирической истории. В этом смысле теоретическая история является пристройкой, как бы "паразитирует" на мощном древнем теле эмпирической истории. Однако результаты самой теоретической истории затем с неизбежностью пронизывают все это тело подобно нервной системе, заставляют переосмыслить прежние устоявшиеся дискурсы и направляют интерес и деятельность эмпирической истории по новым руслам. Если до времени выделения теоретической истории как самостоятельной дисциплины с собственным предметом, проблематикой и методами учитывать теоретический компонент в науке-истории (см. о нем ниже), то обнаруживается его не меньшая древность и исключительная значительность для всего развития этой почтенной науки. Таковы объяснительная модель "хибрис" у Геродота и восходящих к гиппократовской медицине психологических объяснительных законов Фукидида. В своей "Идее истории" Р.Дж.Коллингвуд убедительно показывает, что на всем своем протяжении эмпирическая история была пронизана теорией и главными побудителями крупных прогрессивных сдвигов в историческом познании являлись именно сменявшие друг друга теоретические парадигмы (линейность, структурность, провиденциализм истории в раннехристианской и средневековой традиции, упор на человеческие страсти у историков Возрождения, законосообразность, цикличность и поступательность исторических эпох у Вико, прогрессизм Просвещения, диалектика Гегеля, политэкономия Маркса, атомизм и эволюционизм XIX в. и т.д.).

Что же лежит в основе отчуждения историков от теории? Историки в своем большинстве очень сочувствуют распространенным в философии и гуманитарных науках обоснованиям невозможности теоретических обобщений в историческом познании. Тезис о том, что неповторимость и уникальность явлений истории исключает всякую возможность применения общих теорий, установления каких-либо законов, восходит еще к В.Дильтею, В.Виндельбанду и Г.Риккерту, классическим различениям объяснительных наук о природе и понимающих наук о культуре, номотетических и идеографических методов и т.д. (Дильтей, 1924; Видельбанд,1904; Риккерт, 1911). Суть различения, как известно, состояла в протесте классически образованной гуманитарной немецкой профессуры против агрессивной экспансии тогдашнего естествознания, гордого своим бурным ростом, весьма плоского в исходных онтологических предпосылках (атомизм, физикализм, линейный эволюционизм и прогрессизм) и не желающего учитывать какую-либо специфику социальных и гуманитарных наук.

Жесткое разведение наук о природе и наук о культуре имело также свою ипостась в противопоставлении номотетической социологии и идеографической истории. Лучшие социологи и историки (Э.Дюркгейм, М.Вебер, Л.Февр, Ф.Бродель и др.) всегда протестовали против этого расщепления, сами стремились в своих работах и призывали других не разделять, а максимально интегрировать социальное и историческое знание (см. об этом в разделе 3.4). Лучшие историки - это обычно создатели общих теоретических моделей, пусть и неотрефлексированных в качестве таковых.

 "Историки опираются на теории - знают они об этом или нет. Великим историком, работы которого привлекают внимание широких кругов, делает способность создавать теорию, показывать более общую схему, скрытую под грудой рассказанных частностей. Менее значительны обычно те историки, которые оперируют наивными, принятыми как данность концепциями или старыми теориями, вошедшими в обычный дискурс"(Коллинз, 1994. С. 85).

 Несмотря на это, доктрина об уникальности исторического, ставящего запрет на любые попытки установления общих закономерностей, удивительно живуча, особенно в среде профессиональных историков и так называемых "культурологов". Эта установка имеет под собой, по всей вероятности, вовсе не научные и логические, а чисто социально-профессиональные основания.

 "Историзм кажется разновидностью профессиональной идеологии историков. Способ их существования - описание конкретного, частного, а возрастающая интеллектуальная конкуренция в сфере их деятельности вынуждает специализироваться и осаживать всех вторгающихся в их территорию. Отсюда склонность историков к неприятию любых положений о существовании общих процессов, и особенно тезиса, что такие процессы можно обнаружить только путем сравнения эпох и областей исследования (т.е. выходя за пределы их исследовательских специальностей). Историки часто берут на вооружение идеологию, не позволяющую сознательно развивать общую объяснительную теорию." (Коллинз, 1994. С. 85).

 Учитывая это, надеяться на смену установки можно будет вовсе не в результате действия логической и научной аргументации (см.об этом в 3.8), а лишь при смене критериев профессиональной оценки исторических работ.

Мир не стоит на месте, монолит традиционного протеста историков против теории давно распался. Появились новые научные направления, прямо соединяющие обобщенное модельное, теоретическое мышление с кропотливым историческим трудом (например, миросистемный анализ Ф. Броделя и И. Валлерстайна, историческая социология Ч. Тилли и др.). Созданы национальные и международные ассоциации, направленные на соединение социальных теорий с историческим знанием (Social Science History Association и др.), издаются десятки журналов по этой тематике. Плоский эмпиризм выглядит уже весьма непривлекательно в ведущих западных академических сообществах, научных журналах и университетах, соответственно и историки там все активнее обращаются к теориям и избавляются от пуризма "уникальности" исторических явлений.

В нашей стране после отхода от догматичного "исторического материализма" и наряду со счастьем погружения в наконец-то разрешенный (но уже исчерпывающий себя) цивилизационизм, все увереннее пробивают дорогу такие подходы, как альтернативизм (раскрывающий нелинейный и неоднозначный характер исторических изменений), социоестественная история, новые версии теории социальной эволюции, существенная реформированная теория формаций или фаз развития обществ (Коротаев, 1992, 1995; Кульпин, 1992; Алаев, 1987; Дьяконов, 1994; и др.). Высокий научный уровень зарубежных и отечественных направлений позволяет с достаточным оптимизмом смотреть в будущее теоретической истории как юной науки с очень древними и почтенными корнями.

 Теоретическая история является наукой, т.е. направлена на получение в рамках принятых предпосылок нового, по установленным правилам проверяемого знания. Философия истории, в том числе рациональная философия истории наукой не является, а является философской дисциплиной, поскольку систематически рефлексирует и обновляет собственные предпосылки и критерии истинности, причем новое получаемое знание не подлежит проверке по каким-либо стандартным правилам.

Философия истории включает несколько направлений (религиозная, прогрессистская, идеалистическая-спекулятивная, марксистская, эволюционная, аналитическая, научно-материалистическая и т.д., причем возможны различные деления и классификации). Каждое направление по-своему строит свои отношения с науками в целом и с эмпирической и теоретической историей, частности (от полного отрицания до прислуживания в качестве артикуляции уже имеющихся методов исторической работы). Поэтому корректно можно говорить только о выбранном направлении рациональной философии истории - РФИ (см. Предисловие к 1-му выпуску "Начал": Розов, 1997б, а также Розов 1993, 1995, 1997а).

Отношение этих направлений познания было раскрыто при формулировании и обсуждении фундаментальных проблем рациональной философии истории (1.3 - 1.8). Теоретическая история сталкивается с множеством серьезных затруднений методологического, онтологического, ценностного характера, поэтому постоянно нуждается в решении соответствующих философских проблем. Таков первый слой вспомогательных проблем философских предпосылок (1.4). Результаты теоретической истории сами нуждаются в философском осмыслении, соответственно сформулированы фундаментальные проблемы смысла истории и этико-практического самоопределения в истории (1.8).

 Теоретическая история в широком смысле (3.1.) охватывает всю область пересечения социальных и исторических наук (историческая социология, историческая психология, макросоциология, миросистемный анализ, социальная культурология и др.).

Традиционно на Западе к социальным наукам относят социологию, экономику, политологию и культурную антропологию. (Как всякая жесткая классификация эта структура подвержена деформации и размыванию. Известны проблемы слияния-размежевания антропологии, социологии и социальной психологии; не тривиальна также задача четкого различения политэкономии, политологии, экономической истории, макросоциологии и миросистемного анализа.) На пересечении социальных и естественных наук находятся экология, демография, политическая и экономическая география; на пересечении социальных и гуманитарных наук - социолингвистика, культурология; на пересечении социальных, естественных и гуманитарных наук - психология.

Валлерстайн начинает с цитирования предисловия Дюркгейма к журналу столетней давности (1898):

 "Даже сегодня, редко когда историки интересуются работой социологов и чувствуют, что это для них важно. Слишком общий характер наших теорий, их недостаточная документированность приводят к тому, что ими пренебрегают: социологические теории не рассматриваются как философски значимые. И тем не менее история может быть наукой только в той степени, в которой она объясняет вещи, но нельзя объяснять без сравнения. Даже простое описание едва ли возможно иначе; мы не можем описать адекватно уникальный факт, что-либо, относительно чего у нас есть лишь несколько примеров при отсутствии достаточного общего видения <...>

Таким образом, мы служим выявлению самой причинности истории, когда мы убеждаем историка выйти за пределы его обычной перспективы, заглянуть за рамки выбранной для исследования специфической страны или периода и заняться общими вопросами, вызванными теми специфическими фактами, которые он наблюдает. Но, как только история начинает сравнивать, она становится не отличимой от социологии. И наоборот, социология не только не может обойтись без истории, но на самом деле нуждается в историках, которые должны быть социологами. До тех пор, пока социолог будет чужаком, вторгающимся в область историка, чтобы получить интересующие его данные, он будет лишь скользить по поверхности. Попав в незнакомую среду, социолог фактически неизбежно оставит без внимания наиболее значимые данные, либо они будут просто раздражать его. Только сам историк знаком с историей настолько, чтобы быть способным использовать исторические данные. Следовательно, далеко не будучи непримиримыми, эти две дисциплины имеют естественную тенденцию к сближению, и все, кажется, указывает на то, что они предназначены соединиться (se confondre) в общую дисциплину, в которой элементы истории и социологии будут совмещены и объединены. Это кажется невероятным, что, тот, кто должен выявлять данные, не владеет методами сравнения, для которых именно эти данные подходят; а тот, кто сравнивает данные, не имеет понятия, как они были получены. Развитие историков, которые знают, как смотреть на исторические данные как социологи: равно как развитие социологов владеющих всеми техниками историков, - вот цель, которую мы должны преследовать в обоих случаях (Durkheim, 1898. Цит. по Wallerstein, 1995).

 Далее Валлерстайн обращается уже не к социологу, а к историку Марку Блоку.

 "В 1928, он (М. Блок) написал Берру (своему издателю и также историку - Н.Р.) письмо, в котором он сожалел о узкой концепции истории, которой придерживаются столь многие историки и которую разделяют столь многие социологи. Он говорит затем о социологах: "Их великая ошибка, на мой взгляд, состoяла в том, чтобы пытаться строить их "науку" рядом и поверх истории, вместо того, чтобы реформировать историю изнутри". Вот это уж действительно пища для размышления о наследстве социологии. Совершили ли мы великую ошибку, не пытаясь преобразовывать историю изнутри?" (Wallerstein, 1995).

 В заключительном аккорде Валлерстайн четко формулирует собственную позицию:

 " Я лично согласен с Дюркгеймом. Просто я не могу себе представить, что какой-либо социологический анализ может иметь силу без помещения данных полностью в рамки их исторического контекста, также я не могу себе представить, что можно проводить исторический анализ без использования концептуального аппарата, который, как случилось, мы назвали социологией. Но если это так, есть ли вообще место для двух отдельных дисциплин? Это кажется мне одним из основных стоящих перед нами вопросов, поскольку мы обсуждаем будущее социологии и социальных наук в целом в двадцать первом столетии"(там же).

 При всем уважении к Валлерстайну и поддержке призыва к социологизации истории и историзации социологии, я сомневаюсь в возможности и даже целесообразности полного слияния этих дисциплин. Слишком высока вероятность утраты ценных специфических черт той и другой дисциплины в общем аморфном смешении. Мое альтернативное предложение состоит в конституировании промежуточного звена - теоретической истории, которая использовала бы объяснительные методы и теории различных социальных наук (в том числе социологии) на фактическом материале, добытом традиционной, эмпирической историей (пусть даже оснащенной некоторыми методами социологического, экономического, демографического анализа и т.д.). В чем же тогда специфика самой теоретической истории?

Эта предметная специфика обусловливает следующие особенности теоретической истории. С одной стороны, теоретическая история по необходимости интегративна: она не может оставить без внимания ни политику, ни экономику, ни право, ни культуру, ни социальную сферу, ни технологию, ни экологию, ни демографию; более того, она вынуждена постоянно искать сущностную и концептуальную связь между этими и другими разнородными сферами. Отсюда следует необходимость широкого заимствования результатов, особенно обобщений, моделей, теорий из каждой из соответствующих "профильных" наук, а также особая роль методов концептуального синтеза.

С другой стороны, теоретическая история оказывается дамой не только с широким кругом "знакомств", но и с изменчивостью "симпатий". Политология во всех ситуациях ищет и находит отношения и структуры власти. Экономика - производство и обмен. Экология, теория и история технологий - формы взаимодействия человека с природной средой. Демография - динамику количественных изменений популяции. Социология - социальные структуры, институты и взаимодействия. Культурология - формы мировоззрения.

Теоретическая история никогда не порывает ни с одним из этих "фаворитов", но в зависимости от специфики изучаемой эпохи может по-разному расставлять ранги их значимости, а иногда при достаточных основаниях возносить "второстепенные" сферы и уделять максимум внимания соответствующим наукам, например, географии, религиоведению, психологии масс, медицине, истории науки, истории образования, теории массовых коммуникаций и т.д.