В разделе 3.2 было сказано о социально-профессиональных (и потому неколебимых) основаниях отчужденного отношения историков к общим теориям. Здесь рассмотрим логические основания тезиса об уникальности каждого исторического явления, что будто бы ставит принципиальный запрет на установление каких-либо общих законов, соответственно на построение теорий в истории.

Трудность учета многообразия конкретных условий признает Р.Коллинз:

 "Я не сочувствую безапелляционным заявлениям, будто историческая специфичность - это все, что нам доступно. Напротив, мы даже не можем толком разглядеть частностей без общих понятий. Однако есть более основательная причина, почему исторические социологи склонны работать на низком уровне обобщений, используя теории, ориентирующиеся на понимание конкретной группы событий. Даже если цель - развитие общей теории, макроматериалы долговременной истории крайне сложно использовать. Хотя мы можем кое-что знать об элементарных процессах, но получить любую абстрактную картину полной комбинации условий, участвующих в историческом изменении, очень трудно". (Коллинз, 1994. C. 85).

 Как достаточно убедительно показали К.Джойнт и Н.Решер, при строгом взгляде на вещи неуникальных явлений нет вообще:

 "Будет ли событие выделено для исследования как уникальное, конкретное, частное, или будет рассмотрено как неуникальный экземпляр класса события, есть существенно вопрос человеческого интереса и перспективы. Галилей, катящий шар по наклонной плоскости, рассматривал каждый шар как идентичный остальным, поскольку это служило его целям, равно как историк, говорящий о Черной Смерти, мог, если хотел, рассматривать каждую уникальную смерть как идентичную остальным в их вкладе в класс событий, называемых "чума" (Joynt and Rescher, 1961).

 Итак, что брать во внимание, а от чего отвлекаться - во многом определяется целями, предрасположенностью, волей исследователя. Питер Кнапп, в целом поддерживая идею Джойнта и Решера о необходимости сознательного установления границ обобщений, протестует против крайнего исследовательского произвола и предлагает нечто вроде via media между крайней фиксацией на уникальном историков и крайним отвлечением от ситуативного контекста социальных теоретиков:

 "Структура социальной организации сложна; любая модель есть не более чем упрощенная репрезентация. Есть нетривиальные смыслы, в которых все, что касается общества, может быть отнесено ко всему остальному. Но любая модель имеет дело только с определенными аспектами реальности. Теоретик отвлекается от "всего остального" посредством той или иной формы предпосылки ceteris paribus (при прочих равных. - Н.Р.). Действующие предпосылки большинства историков относительно предложения ceteris paribus отличаются от таковых у социальных теоретиков. Историки считают, что остальные вещи никогда не бывают одинаковыми и не должны быть рассматриваемы, как будто одинаковые. Социальные теоретики признают, что другие вещи никогда не бывают одинаковыми, но могут быть всегда рассматриваемы, будто одинаковые. Я собираюсь исследовать когда вещи достаточно одинаковы для того, чтобы было полезно считать их одинаковыми" (Knapp, 1984. P. 36).

 Далее Кнапп предлагает весьма продуктивное различение "формального" и "субстантивного" (substantive) остатка теории:

 "К проблеме можно подойти составлением списка тех контекстуальных переменных, которые обусловливают данный процесс. Я называю такой список субстантивным остатком теории. Поскольку каждая социальная теория может иметь дело только с определенными аспектами какой-либо конкретной области, всегда есть бесконечно много переменных, которые оставлены, то есть являются остаточными по отношению к теории: они образуют ее формальный остаток. Будучи бесконечно больше, формальный остаток никогда не может быть эксплицитным" (там же с.37).

 Согласно Кнаппу, исследователь вправе не включать в рассмотрение и теорию субстантивный остаток, но он должен учитывать его как то, что формирует границы теории:

 "Теория фальсифицируема, только если можно установить, когда она приложима. Поскольку субстантивный остаток определяет область приложимости теории, только теория с конечным субстантивным остатком будет фальсифицируема. Такие теории будут зависеть от перечислимого множества аспектов контекста" (там же, с.38).

 Подход Кнаппа представляется продуктивным с точки зрения интеграции нередко враждующего исторического (идеографического, эмпирического) и социологического (номотетического, теоретического) знания:

 Данный подход зафиксирован в специальной эвристике - принципе субстантивных остатков (3.12.5).

Как видно на основе этого определения, новый факт в истории - это вовсе не обязательно открытие нового документа или нового материального свидетельства, новым фактом могут быть и становятся новые связные совокупности суждений, основанные на уже ранее известных документах и свидетельствах, возможно, взятых в новой комбинации. Чем же отличаются новые факты от просто новых толкований? Тем, что настоящие факты устанавливаются по весьма жестким правилам научной логики (к примеру, того же критического метода). Иначе говоря, сами факты как суждения фальсифицируемы, то есть в принципе могут быть опровергнуты, если к той же или релевантной группе данных другой исследователь приложит метод и правила, правомерные в данной эмпирической науке.

Новые факты могут быть получены и в последние десятилетия действительно получаются путем применения новых методов к старым, уже давно известным документам и материальным свидетельствам. Прежде всего, это статистические методы обработки больших массивов данных, а также методы теории графов, теории игр и проч. (Математика в изучении..., 1986, Математические методы..., 1977)

Так мы приходим к замечательному выводу: предсказание новых фактов в науке-истории вовсе не обязательно касается будущего. Могут быть предсказаны новые факты, относящиеся к любой исторической эпохе прошлого .

Во-первых, продолжаются архивные и археологические исследования. Соответственно, новые данные и факты о далеком прошлом могут появиться в будущем; такое историческое предсказание назовем антипационным (ожидательным).

Во-вторых, новые факты могут получены с помощью нового взгляда, новой модели обобщения, нового метода структурирования уже давно известных старых данных. Такое историческое предсказание назовем структурным.

Наконец, несмотря на многократные заклинания Р.Коллингвуда, вполне возможны и бывают даже успешны (см.выше о Коллинзе) предсказания основных характеристик (границ изменчивости) будущих событий и процессов истории, правильно построенные суждения о которых станут соответственно тоже новыми фактами. Назовем последний тип исторического предсказания натуральным.

Кроме того, отличим теоретически обоснованные исторические предсказания (антипационные, структурные или натуральные) от догадок, мистических предвидений и примитивной экстраполяции имеющихся тенденций.

Если же внимание сосредоточить не на натуральных (о будущем), а на антипационных и, особенно, структурных предсказаниях новых фактов (о прошлом!), то огромнейший накопленный материал эмпирической истории чудесным образом преображается. Там, где казалось, что "все уже известно", все факты налицо, открываются новые глубины - возможности сопоставления этих фактов с фактами иных эпох и иных мировых регионов, применения новых методов обработки и интерпретации, прицельных эмпирических исследований, получения таким образом совершенно новых фактов о прошлом. Многократно исхоженное поле "известной" истории оказывается миром, полным новых возможностей, неожиданностей и интеллектуальных приключений. Теоретическая история - это и компас, и навигационная карта для путешествия в этом мире.

Могут ли быть ошибки в этом путешествии, могут ли быть неверные теории и предсказания? Разумеется, но люди, как правило, в этих случаях учатся на ошибках, развивают свои способы действия, инструменты, модели мира, понятия, а вовсе не отказываются от самого предприятия. Равным образом, неизбежные ошибки и даже громкие провалы в историческим предсказаниях вовсе не служат основанием для абсолютного отказа от попыток предсказаний, но должны служить стимулом для развития и теории, и методов исследования. Соответствующая эвристика зафиксирована как Принцип предсказания новых фактов (3.12.6).

Тезис Поппера 10. Историцизм, утверждающий некий объективный, за кономерный "ход истории", который можно только сокращать или облегчать, но нельзя остановить или принципиально изменить, является э т и ч е с к и порочной доктриной, независимо от его подтвержденности результатами "теоретической истории". Мы сами ответственны за историю, в которой нет ни фатального "хода", ни гарантии "прогресса", ни собственного "смысла". Мы сами свободны придать тот или иной смысл истории и должны "глубже осознать тот факт, что прогресс зависит от нас, от нашей бдительности, от наших усилий, от ясности концепции относительно наших целей и реалистического выбора таких целей" (Попер, 1992).

Этот аргумент Поппера носит уже этический и экзистенциальный характер, что, между прочим, не делает его слабее по сравнению с предыдущими гносеологическими и методологическими аргументами (см. 3.5, Розов, 1995 ).

К примеру, в современном мире имеют место очень мощные тенденции роста разрушительного техногенного влияния на атмосферу, почвы, реки и Мировой океан. Признание этих тенденций фатальными означало бы (в полном согласии с Поппером) снятие с себя ответственности и прекращение какой-либо экологической деятельности. В то же время есть локальный, но очень показательный опыт остановки такого рода тенденций. Еще 20-30 лет назад рост загрязнения атмосферы в Токио имел самые угрожающие темпы. Сегодня же это город, конечно, не с идеально чистым воздухом (для мегаполисов такое вообще вряд ли возможно), но уже вполне приемлемый для жизни и здоровья людей. Получается, что в какой-то момент тенденцию роста загрязнения удалось повернуть вспять. Из рамок выполнимости тенденции роста загрязнения города был совершен переход в рамки выполнимости тенденции сокращения загрязнения (см. о логике "рамок выполнимости" Розов, 1995) . Практически это было осуществлено за счет последовательной, долговременной стратегии ежегодного ужесточения санкций за выбросы в атмосферу, инвестирования экологически чистых технологий и проектов и т.д. То, что удается в рамках города, хуже удается во всей стране и пока совсем не удается в глобальном масштабе. Но фатализма все равно нет, и от ответственности за будущее нас никто не избавит.

"Даже если мы и не придерживаемся теории свободной воли, мы сами - действующие существа и других считаем себе подобными. И даже допуская, что объяснение с помощью охватывающих законов возможно и полезно в ряде отношений, мы все же хотели бы расширить наше понимание и оценку человеческой жизни с точки зрения деятельности. Девиз: "История позволяет нам пережить чужую жизнь" как и все девизы, схватывает только одну сторону истины. Но это - сторона истины, и причем та, которую склонны забывать теоретики охватывающих законов. Мы должны всегда помнить, что история не только (возможно) ветвь социологии, но что она и ветвь (на самом деле) гуманитарных наук. И мое главное возражение против доктрины охватывающих законов в истории основывается не на трудностях, возникающих при ее практическом применении, безотносительно к тому, имеем ли мы дело со строгой или видоизмененной формой доктрины. Мы возражаем против этой доктрины скорее потому, что она устанавливает своего рода концептуальный барьер для гуманистической интерпретации историографии" (Дрей, 1977. С. 71).

  Прежде всего отметим, что новая научная практика вовсе не обязана отменять старых практик. Теоретическая история занимается своим делом (формулирует и проверяет гипотезы, выявляет законы и строит теории), эмпирическая история - своим (устанавливает и описывает факты, в частности, факты о жизни и деятельности людей прошлого). Никаких концептуальных барьеров здесь не видно, никто никогда не запретит читателям интересоваться подробностями жизни своих исторических героев, а эмпирическим историкам, писателям - отвечать на этот законный спрос.

Покажем, что возможен существенно более широкий и вполне гуманистический взгляд на объективные законы истории. Исторические законы действуют не помимо, а через волю, деятельность и жизнь людей. Все человеческое существует не в пустоте, но в плотном бытийном поле текущих процессов и тенденций, как в материальном, так и в социальном, культурном мирах. При всей своей автономии человеческая индивидуальность является моментом в каждом из этих бытийных потоков. Этот тезис означает не обезличивание людей, а напротив очеловечение объективных исторических процессов, наполнение их понимания реальной субъективностью. Детальнее этот вопрос будет проработан при изложении онтологических предпосылок исследования в одном из следующих выпусков-глав. Здесь же обозначим только, какие выгоды сулит такой взгляд как для самого предприятия выявления объективных законов истории, так и для гуманитарного гуманистического статуса исторической науки.

Необходимость учета субъективности, воли, деятельности, жизни участников в теоретических объяснениях явлений истории приводит не к плоскому психологизму, а к поиску устойчивых структур и механизмов социального поведения, соединяющих субъективный мир человеческого сознания, мир культурных образцов с окружающей социальной и природной реальностью. Можно надеяться, что гипотезы исторических законов, в формулировках которых будут фигурировать эти интегративные структуры и механизмы, будут более адекватны, чем чисто объективистские или чисто субъективистские психологические гипотезы.

Рассмотрим теперь, действительно ли ущемляют подобные гипотезы признанные гуманистические ценности, проявляющиеся в личностном, эмоциональном интересе к жизни и деятельности людей прошлого. Давайте уточним, что именно следует считать ценным. Если ценностью считать лишь изолированную индивидуальность человека, не зависимую от каких-либо внешних процессов и закономерностей, то любое обобщение действительно обернется ущемлением "гуманистичности" исторического знания. Но универсальна ли ценность атомарной и отдельной от всего окружения индивидуальности? Скорее это весьма недавняя (не ранее эпохи романтизма) западно-европейская ценность, получившая наибольшее распространение в англо-американской культуре ХХ в. Правомерно ли сводить к ней гуманистичность истории? Почему менее гуманистичными будут исследования того, как упомянутые выше интегративные структуры и механизмы преломляются, а также рождаются и трансформируются в сознании, жизни и деятельности отдельных слоев и групп населения, отдельных индивидов, особенно, стоящих в центре событий (именно они чаще всего являются предметом живейшего читательского интереса, к авторитету которого прибегает сам Дрей).

Эвристика учета свободы и субъективности в теоретизации исторических закономерностей зафиксирована в Принципе субъективации объективного (3.12.7).

предыдущий